Previous Entry Share Next Entry
Magic moments
alina_cvetkova

Моменты, когда все рушится.

«Надо же все оформить», – говорит крестная, а я не сразу понимаю, что.

«Кажется, дедушка умер», – вежливо сообщает квартирант по телефону.

Или включается туннельное зрение: рукав голубого халата и бледное мамино запястье, Батар держит ее руку. Мама не двигается, я тоже. Ничего уже не исправить. Когда оцепенение проходит, я начинаю потрошить аптечку в поисках перекиси водорода и повторяю только: «Зачем мы это сделали?!»


Morgana Wallace

За несколько дней до этого мама хотела перестегнуть ошейник, сделать его свободнее. Батар выскользнул и был таков. Решил, что больше не станет его носить. При виде ошейника сразу начинал рычать, ни на секунду не покупаясь на наши танцы с бубном и воркование о прогулке. Тогда я решила, что нужна другая застежка, попроще. Застегнем одним движением – он и не заметит. Принесла такой ошейник. Сейчас я понимаю, как это было смешно.

(И каждый раз, как только ужас отступает, я думаю, что впредь не слечу с катушек, буду рассудительной и эффективной. Мои руки будут успокаивающе прохладными, как руки матери, а в сумочке найдется все необходимое для спасения мира. Как бы не так.)

Мама мелкими шагами идет в свою комнату и садится на диван. Поднимает рукав и вскрикивает. «Не смотри, – говорит мне очень спокойно, – там кость».

Мы едем в больницу на такси. Зрачки у мамы расширены. Карие глаза – как у деда, как у меня. Я знаю это сосредоточенное выражение. Дед тоже никогда не кричал от боли. И я молчу, когда случается по-настоящему неожиданное и страшное. Но вот веселый хирург вскрывает веселый абсцесс и удивляется: «Во время секса ты тоже так кричишь?» «Громче!» – выдыхаю я. Медсестры смеются. Почти месяц он сам делает перевязки, не отдавая меня районной поликлинике, и продолжает развивать эту тему – я радостно поддерживаю, это скрашивает кошмарный июль, впрочем, я отвлеклась.

Декабрь ухнул в черноту. По дороге в больницу мама сказала, что убить Батара было бы «актом доброты». Это пройдет, подумала я, это просто шок. Но шок прошел, а страх остался. Я понимала это по ее случайным фразам, обрывкам телефонных разговоров. Стала бояться уезжать из дома, а когда была там, прислушивалась к каждому шороху – что у них происходит?

Так проходили дни. Мы ездили на перевязки («А что за собака?» – «Собственная», – «Ни хрена себе… Ой! Извините»), наконец – на снятие швов. Мне звонили мамины друзья. И даже бабушкина старшая сестра из Новограда. «Я уповаю, – сказала она с гладкими интонациями учительницы русского языка, которые я за столько лет успела забыть, – на твою мудрость и сострадание. Пожалей мать».

Если еще кто-нибудь скажет мне об этом, решила я после разговора о мудрости и сострадании, церемониться не стану. Но больше никто не позвонил.

Писала панические письма Даше, Насте glazoo и Пете xornot. Они обсуждали со мной разные варианты, делились контактами зоопсихологов и врачей. Сходила в ближайшую ветеринарную клинику, где мне рекомендовали успокоительное для собаки и избавиться от нее, потом в аптеку, где предложили только успокоительное. Долго расспрашивала Мишу из Команды спасения животных про укол седативного, который виделся единственным способом надеть ошейник и вернуть Батару подобие управляемости. Звонила ветеринару с вопросами об этом препарате («Зачем вам такая собака? – заклокотал он. – Ну да, я использую «Медитин», нормально он заснет, нормально он проснется! Можете заодно и кастрировать!»). Ездила в клинику на Саксаганского: сначала – поговорить о батаровой эпилепсии, потом, когда задумалась о кастрации, – о седативном и наркозе. Можно было позвонить, но там, в больничной атмосфере, было гораздо легче с поиском подтверждений, что Батар не единственный в мире и что некоторые задачи уже как-то научились решать.

Пригласила кинолога, которого независимо друг от друга рекомендовали разные знакомые. Он посмотрел на Батара, выслушал маму. Сказал, что ничего не обещает, но попробует. «Конечно, это ваше решение, но иногда остается только… Избавиться». Я вышла провожать его, семенила рядом по заснеженной улице, пытаясь объяснить, что Батар не безнадежен. Мне казалось, что здесь, не в нашем тесном коридоре, ему будет проще в это поверить.

Смотрела видео отлова собак. Вот белая пушистая красавица, почему-то оказавшаяся в пустыне при въезде в Лос-Анджелес – страдает от жажды, но убегает, никак не дается. Ее долго ждут в засаде, наконец стреляют сильным седативным. Собака падает на бегу. Я плачу. Вот русский ролик об эвтаназии, услужливо подставленный YouTube в «похожие видео». Мужик из службы почему-то привозит собаку на берег озера – «хозяева не хотели смотреть». Белый пудель в костюмчике, податливый, как мягкая игрушка. Может, он уже под действием какого-то препарата? На озере сиреневые сумерки, качаются камыши. Внизу, на песке, кто-то едва различимый гуляет с овчаркой. Издалека доносится рев мотоциклов. После укола пуделя тошнит. «Ничего страшного, – говорит мужик, – организм очищается». Теперь его надо раздеть. И можно останавливать сердце.

Накануне операции я ревела до кровавых соплей, снова и снова представляя, как на Батара набрасывают сеть и как ему от этого страшно. Решала, стоит ли мне присутствовать – или малодушно самоустраниться, чтобы потом не ходить в предателях. В первый раз я удивилась маминому «Не смотри», потом – когда Ваня сказал, что в предателях может походить он. Странно оказаться в роли человека, которого от чего-то оберегают.

Мы приехали вместе, но от автобусной остановки Ваня пошел ко мне домой, чтобы встретить Вадима из команды спасения, а я – в другую сторону. В ожидании его звонка обошла ветеринарный магазин, потом супермаркет. Стала читать книгу, пристроившись у камер хранения. Это оказалось невозможным. Позвонила Птице – он был дома. У его подъезда я услышала, как лает Батар, и только тогда вспомнила, почему изначально не хотела туда идти. Чтобы даже не слышать! Но деваться было некуда, я не могла оставаться одна.

Птица долго собирался на какое-то мероприятие, а я ходила следом и рассказывала о нашем плане, ежесекундно требуя подтверждений того, что он достаточно хорош. Наконец Ваня позвонил сообщить, что Батару сделали укол, но засыпать он и не думает. А еще через некоторое время – что я могу идти к машине.

В темном дворе стояла древняя «Волга». Я перелезла через какие-то сачки и устроилась рядом с Батаром на заднем сиденье. Он спал (пришлось делать еще один укол – потом анестезиолог сказал, что доза была тройная и нужно использовать антидот, чтобы его разбудить), но уши время от времени вставали торчком. За окном мелькали огни. Я положила руку на его ребра, чтобы чувствовать движение, и меня затопило дофамином. Как будто мы все только что кого-то спасли.

В клинике он показался мне очень большим, длинным и серым, как волк. Кажется, я успела только выдохнуть – и вот уже хирург говорит, пробегая мимо: «А ваш уже кастрирован». Выяснилось, что послеоперационный конус надевали с боем (на следующий день я сразу увидела на нем следы зубов). Заходить в стационар с рядами металлических клеток было нельзя, я позвала с порога: «Батар! Батар!» И увидела сквозь мелкую решетку, что он нетвердо встает на лапы. «Все, хватит, он волнуется», – сказал анестезиолог и подтолкнул меня к выходу.

Я забрала его на следующее утро. В такси он удивленно смотрел в окно, не плакал и не метался. Я сидела рядом, такая же растрепанная, куртка покрыта шерстью. Шел мокрый снег.

Дома мама сказала: «Когда они ушли, я думала – помыть за ним пол или достать его миски? Достала миски». Торжественно, словно только поэтому он вернулся.

Как я и предполагала, после операции – с испуганными глазами, в дурацком конусе – он вызвал у нее сочувствие. Она впервые с ним заговорила. А потом даже стала гладить.

В первые дни я боялась брать его на поводок. Все казалось – сейчас щелкнет карабин, он в меня вцепится, и все начнется сначала, а плана Б у меня нет. Первым это сделал Птица. Потом Иван. Потом попробовала я. Поначалу без заминки не получалось. Возможно, крошечной, но заметной мне. Сейчас ее нет. Я вожу его в лес, говорю с ним, учу уступать всем дорогу, присматриваюсь – стал спокойнее или нет? Как будто стал. Раньше он бывал таким взвинченным – казалось, из него прямо сочится тестостерон. И тогда, перед историей с ошейником, он запомнился мне резко увеличившимся в размерах, странно пушистым, со злым лицом. Не стоило его трогать. Но с этим уже ничего не поделаешь. Буду пересматривать запись семинара Юлии Исламовой об агрессии собаки в семье и думать о кинологе.

Хотела только сказать, что мне никак не удается стать правильным спасателем, но заодно написалось и все остальное. И еще не могу не поделиться итогами работы Команды спасения животных за 2016 год, Батар там пополнил статистику наряду с утятами, гадюкой и барсуком.


  • 1
Спасибо! Мы все стараемся)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account